Это было на первом курсе, в 1987 году. Мы сидели в большой лекционной аудитории с амфитеатром: студенческие столы поднимались вверх лесенкой. Собралось около трёх групп – человек семьдесят пять, не меньше. Стоял привычный гул: кто-то переговаривался, кто-то смеялся, кто-то, склонившись, листал конспекты. Раздался звонок. Стремительной походкой в аудиторию вошёл Владимир Фёдорович. И сразу стало ясно: что-то будет не так, как обычно. В руках у него, помимо портфеля, была книга. Он подошёл к кафедре, поставил портфель на стул, а книгу поднял в руках – не раскрывая, словно давая нам время разглядеть её. И спокойно сказал:
– Вы, думаю, слышали о казахском поэте Олжас Сулейменов. В моих руках его книга – «Аз и Я». Она сейчас запрещена, а автор находится в опале.
В аудитории мгновенно стало тише.
Владимир Фёдорович чуть улыбнулся и, глядя прямо на нас, добавил с мягкой иронией:
– Я вам верю. Надеюсь, что в течение ближайших пары дней меня не пригласят кое-куда…
После паузы он продолжил – уже совсем другим, рабочим тоном:
– Сейчас я познакомлю вас с фрагментами этой книги. Вы услышите другую интерпретацию отдельных слов и эпизодов, иной анализ «Слова о полку Игореве», не тот, к которому вы привыкли. В книге «Аз и Я» автор размышляет об истории возникновения этого текста, о его образной системе и языковой природе. Опираясь на сравнительные лингвистические исследования, он говорит о влиянии тюркских языков, проясняет самые спорные и загадочные места и предлагает собственную концепцию прочтения. По мнению Сулейменова, «Слово…» изначально было двуязычным произведением, где автор свободно переходил с одного языка на другой. Я считаю, что это мнение имеет право на существование. Я сам перечитал эту книгу несколько раз, вдумываясь в каждое слово и раскрывая смыслы, и сейчас прочту вам отрывки – с комментариями.
Затем он посмотрел в мою сторону – я сидел ближе к двери – и попросил:
– Закройте, пожалуйста, дверь. На ключ.
Мы были заинтригованы.
Целую пару, не выходя на перемену, мы слушали отрывки из «Аз и Я». Многое было непривычно, какие-то толкования мы не поняли вовсе. Но Владимир Фёдорович увлёк нас не только текстом – он увлёк нас своим живым интересом, своей убеждённостью, своим умением думать вслух и делиться этим мышлением. Он читал и тут же объяснял, спорил, уточнял и снова разъяснял.
Через несколько дней у нас снова было его занятие. Он вновь продолжил анализ и, начиная пару, с той же ироничной улыбкой заметил:
– Кстати, меня никто никуда не вызвал. Значит, среди вас не оказалось того, кто заботливо «сигналит». Так что продолжим знакомство с альтернативным анализом текста, слов и смыслов «Слова о полку Игореве».
Только спустя годы я по-настоящему понял, на какой риск шёл Владимир Фёдорович, знакомя нас с запрещённой книгой. Тогда это воспринималось как увлекательная, почти приключенческая лекция. Сегодня я понимаю: это был не просто педагогический жест.
Это был литературный и гражданский поступок.

С. М. Сарсембаев, выпускник 1992 года.

Справка от админа: В 1975 году в Казахстане была издана литературоведческая книга уже известного казахского поэта Олжаса Сулейменова – «Аз и Я. Книга благонамеренного читателя». Почти сразу после выхода она вызвала резко отрицательную реакцию в Москве. Книга была запрещена, а её автор на долгие восемь лет оказался фактически отлучён от печати и почти перестал писать стихи. «Аз и Я» подверглась жёсткой критике. Центральные литературные круги не приняли альтернативный взгляд на анализ «Слова о полку Игореве». Особенно резкой была позиция московских литературоведов во главе с академиком Дмитрием Лихачёвым. Звучали требования применить к автору строгие меры, выходящие за рамки чисто научного спора.
Ситуация могла перерасти из литературной полемики в партийное осуждение с тяжёлыми последствиями для О. Сулейменова. Этого не допустил первый секретарь ЦК Компартии Казахской ССР Динмухамед Кунаев. Понимая опасность происходящего, он лично выехал в Москву и на встрече с генеральным секретарём ЦК КПСС Леонид Брежнев подробно разъяснил содержание книги, подчеркнув, что в ней нет ничего крамольного или политически опасного.
Именно это вмешательство, по сути, спасло Олжаса Сулейменова и его самого, и возможность для его книги остаться в истории как смелой и самостоятельной попытки по-новому осмыслить один из ключевых текстов древнерусской культуры.